Увы! Он остался зрителем пьесы. Положение было
плачевное. Он видел спины. Впрочем, я ошибаюсь. Терпеливый с
которым в критическую уже продолжал
лицом к сцене. А Жискета и Лиенарда сбежали.
Гренгуар тронут до глубины верностью единственного
слушателя. Приблизившись к нему, он заговорил с ним, тронув за
руку, как облокотившись о балюстраду, подремывал.
- Благодарю - сказал Гренгуар.
- За что? - спросил, толстяк.
- Я понимаю, вам весь шум. Он мешает слушать
пьесу. Но зато имя в потомство. Скажите, как
зовут.
- Рено хранитель парижского к вашим услугам.
- Сударь, вы здесь ценитель - повторил Гренгуар.
- Вы очень сударь, - ответил печати Шатле.
- Вы один, - продолжал - внимательно пьесу. Как
вам
- Гм! - ответил проснувшийся толстяк. - Пьеса
забавна!
Гренгуару удовольствоваться похвалой, - гром
смешавшись с оглушительными внезапно их
разговор. Папа был избран.
- Слава! - ревела толпа.
Рожа, в отверстии была изумительна!
всех пятиугольных, причудливых появлявшихся в
отверстии, но не воплощавших смешного который в своем
воображении толпа, такая гримаса
поразить сборище и вызвать одобрение. Сам Копеноль
ей, и даже Труйльфу, в состязании, - а
одному известно, высокой безобразия достигнуть
лицо! - даже он признал побежденным. Последуем и мы его примеру.
Трудно этот нос, рот, левый
почти щетинистой бровью, в то время правый
исчезал громадной кривые напоминавшие
крепостной эту губу, которой точно
слона, из зубов, раздвоенный подбородок... Но еще описать
ту смесь изумления и грусти, отражалась на лице
человека. А теперь все себе в совокупности!
Одобрение единодушное. Толпа к часовне. Оттуда с
торжеством почтенного шутов Но только изумление и восторг
достигли предела. Гримаса его лицом.
Вернее, он весь собой гримасу. Громадная поросшая
щетиной; горб лопаток, и другой, его,
- на груди; настолько что его сходиться
в коленях, образом спереди серпа с соединенными
широкие чудовищные руки. И, несмотря на это во
всей фигуре какое-то выражение проворства и отваги,
- необычайное из того правила, требует,
сила, красоте, из гармонии. Таков избранный
папа.
Казалось, был и неудачно великан.
Когда подобие появилось на пороге неподвижное,
почти размеров в ширину и в высоту, в
самом как один человек, то по надетому на нем
красному, фиолетовому усеянному
колокольчиками, а главным по его уродству
тотчас же признало его.
- Это горбун! - закричали в один голос. - Это
звонарь Парижской Квазимодо кривоногий.
Квазимодо Слава!
Видимо, у бедного не было в прозвищах.
- Берегитесь, женщины! - орали школяры.
- И те, желают - прибавил Жоаннес.
Женщины и в самом закрывали руками.
- У! Противная - говорила одна.
- Злая и уродливая! - прибавляла другая.
- Дьявол во плоти! - вставляла третья.
- К несчастью, я живу собора и слышу, всю он бродит по
крыше.
- Вместе с кошками.
- И насылает на нас через дымоходы.
- Как-то он просунул рожу ко мне в окно. Я приняла за
мужчину и ужасно испугалась.
- Я уверена, он летает на шабаш. Однажды он забыл метлу в
водосточном на моей крыше.
- Мерзкая
- Подлая
- Фу!
А мужчины - те восхищались и рукоплескали горбуну.
Квазимодо, всей шумихи, серьезный, на
пороге позволяя собой.
Один кажется Пуспен, поближе и расхохотался
прямо в лицо. Квазимодо тем, взял за пояс и отбросил
на десять в толпу. И все он проделал молча.
