Литературная коллекция. Виктор Гюго.

	Литературная Коллекция
Произведения:	Виктор Гюго

На главную

Бюг-Жаргаль

Человек, который смеется:          часть 1
                         часть 2
                         часть 3
                         часть 4

Интересные ресурсы:

Труженики моря

2. Его собаке – десять луидоров".

Самою судьбою было предназначено островам Ламанша стать убежищем. Какие только
люди, гонимые роком, не находили здесь пристанище, начиная с Карла II, когда он бежал от
Кромвеля, и кончая герцогом Беррийским , которому суждено было встретиться с Лувелем!
Два тысячелетия назад сюда вторгся Цезарь, обреченный на гибель от руки Брута.
С XVII века эти острова в братских отношениях со всем миром и славятся
гостеприимством. Нелицеприятность – свойство всех убежищ. Островитяне роялисты, но они
не отвергают побежденную республику; они гугеноты, но не отвергают гонимый католицизм.
Более того, из любезности к нему, они тоже ненавидят Вольтера, о чем мы уже упоминали.
И так как, по мнению многих, а в том числе и государственной церкви, возненавидеть
врагов своего ближнего – значит возлюбить его, то католицизм, должно быть, считает, что он
весьма любим на островах Ламанша.
Пришелец, избежавший гибели, нашедший здесь временное прибежище, не ведая, что
готовит ему судьба, порою испытывает глубокую подавленность, ибо даже воздух в этих
пустынных местах как будто полон отчаяния, но вдруг он чувствует ласковое мимолетное
дуновение и оживает. Что это?
Слово ли, звук ли, вздох ли – нечто неуловимое. Но этого достаточно. Кто из нас не знает,
как могущественно воздействие такого "нечто"!
Лет десять – двенадцать тому назад француз, недавно поселившийся на Гернсее, одиноко
бродил по пескам западного побережья; ему было горестно, тоскливо; он думал об утраченной
родине. По, Парижу можно прогуливаться, по Гернсею – бродят. Зловещим казался ему остров.
Туман висел плотной завесой, берег гудел под ударами волн, море швыряло на скалы громады
пенистых валов, чернело враждебное небо. А ведь была весна, но, правда, у весны иное,
суровое имя на море: «равноденствие». То пора ураганов, а не зефиров, и памятен майский
день, когда морская пена под напором ветра взлетела футов на двадцать выше сигнальной
мачты на самой верхней площадке замка Корнэ. У французаизгнанника было такое ощущение,
будто он в Англии: он не знал ни слова по-английски; старый, разодранный ветром английский
флаг развевался над полуразрушенной башней в конце оголенного мыса; две-трн хижины
стояли вблизи, а вдаль уходили пески, пустоши, заросли вереска и колючего терновника;
кое-где виднелись угловатые очертания низких батарей с широкими амбразурами; камни,
обтесанные человеком, наводили такое же уныние, как скалы, обглоданные морем; француз
чувствовал, что им овладевает глубокая скорбь, предвестница тоски по отчизне; он слушал, он
смотрел – нигде ни просвета; бакланы в поисках добычи, бег облаков; весь горизонт в
свинцовых тучах; необъятное сумрачно-серое полотнище, свисающее с зенита, призрак сплина
в саване бурь; ни луча надежды, ни родной души: француз задумался, все мрачнее становилось
у него на сердце; но вот он поднял голову – из приоткрывшейся двери хижины до него донесся
звонкий, чистый, нежный голос; то был детский голос, и он выводил по-французски:

Скорей в поля, скорей в леса,
Скорей навстречу милой!

XIX

Не все, что на архипелаге напоминает Францию, отрадно.